Теа Дорн

	МарЛени

Прусские дивы,
	белокурые как сталь

	Перевод с немецкого Владимира Колязина
Журнал «Современная драматургия» 2001 №1

Ангел и Ведьма

"МарЛени " - первая пьеса молодого берлинского драматурга Теа Дорн. О ней пока известно немного: бросила преподавательскую карьеру, чтобы заняться литературным творчеством. Первый роман "Королева-олень " совсем недавно получил премию на конкурсе произведений криминального жанра.
Действие "МарЛени " происходит в течение одной майской ночи 1992 года. Девяностолетней Марлей Дитрих неожиданно наносит визит ее сверстница Лени Рифеншталь, в прошлом знаменитый немецкий кинорежиссер, завоевавшая весьма сомнительную, хотя и громкую славу благодаря своим пропагандистским фильмам тридцатых годов о съездах нацистской партии и об Олимпийских играх 1936 года (кстати, только что у нас вышел перевод ее воспоминаний). Пьеса основана на богатом документальном материале, на великолепном знании биографий обеих героинь, однако с документальной драмой она не имеет ничего общего. Это фантазия о последних часах жизни легендарной актрисы, психологический гротеск, временами переходящий в шарж и даже фарс, исповедь-поединок знаменитых женщин XX века.
В Германии пьесу анонсировали так: "Борьба гигантов начинается, антифашистский ангел и коричневая ведьма спорят ночь напролет. Фронты, кажется, предельно ясны, но ночная борьба за правду превращается в загадочную драму столкновения между домохозяйкой и амазонкой, женщиной-вамп и дитятей природы, в конце которой стоят любовь и смерть".
Сразу же по выходе пьесы пятнадцать театров заявили о своих планах постановки. "МарЛени "намерены поставить в Бонне, Штутгарте, Братиславе, Гааге, Стамбуле, Праге, Нью-Йорке, Вене и, кажется, в Москве, где ею заинтересовался Роман Виктюк. Первая премьера состоялась в январе 2000-го года в Гамбургском драматическом театре, превратившись в "триумф блестящих актрис — Марлен Дикхоф и Ильзе Рит-тер ". Вскоре "МарЛени " привлекла внимание известной актрисы и певицы Гизели Май (пьеса была исполнена ею на радио, театральный спектакль пока в замысле).
Информационный "Журнал издательства драматургов " опубликовал выдержки рецензий на гамбургскую премьеру.
"МарЛени ", "встреча в верхах " двух немецких див явилась дебютом двадцатидевятилетней писательницы, обещающим настоящий фурор. Не только потому, что «в 2000-м году отмечен столетний юбилей Марлен, а год спустя — состоится такой же юбилей Лени. В основе "МарЛени "лежат блестящие познания, ситуации ее исполнены комизма. И все же это больше, чем хорошо сделанный бульварный театр, это интеллигентно написанная современная история пополам с дискуссией о политике, искусстве и роли женщины". ("Шпигель".)
"Эта пьеса — не только пища для комедиантов самого отчаянного рода, в ней словно мимоходом ставятся и исторические вопросы: умно, агрессивно, иронично". ("Дойче Бюне ".)
Приходится согласиться с одним из строгих обозревателей в том, что такая "дерзкая легкость" в разработке вопросов современной истории в немецком театре — “удивителъная редкость". Думается,  что искушенный в творчестве,  биографии и литературе о Марлен Дитрих и знающий кое-что о Лени Рифеншталь российский читатель встретит эту пьесу с глубоким интересом.

В.К.

	Действующие лица

М а р л е н.
Возраст 90 лет (исполнительнице должно быть около 70). Существует на ничейной земле между инфантильностью, старческим слабоумием и старческим остроумием. Алкоголичка. Страшна как смертный грех. На первый взгляд, ни малейшего сходства с бытующим представлением о Марлен Дитрих. (Короткие космы неопределенного розовато-белого цвета, почерневшие зубы, растянутые мойки ушей, мешки под глазами и т.д.) В сцене, где она позирует перед камерой Лени Рифеншталъ, должно прорезаться кое-что от давнего блеска. Одежда: некогда изысканное, теперь совершенно истрепанное, замызганное неглиже.

Л е н и.
На год моложе Марлен. Внешне еще в порядке. Гротескно-витальна. В поведении перемены от детски-наивного энтузиазма до самого твердолобого упрямства. Женщина из тех, кто все, что видит, должен тотчас потрогать. За беспощадной решимостью угадывается жизненная катастрофа.

	Место действия
Комната Марлен в Париже. Спальня без реалистических примет. Помесь чулана с драматическим голливудским интерьером. Обязательные элементы: кровать немыслимых размеров. Электроплитка. У изголовья постели — горы коробок. Стеклянная балконная дверь с решеткой. Гримировальный комодик с зеркалом. Пианино. На стене над ним: галерея покойников, штук пятьдесят рамок с фотографиями великих любовников Марлен. Дверь.

Время.
Встреча происходит в ночь с 5 на 6 мая 1992 года. День смерти Марлен Дитрих.

Спальня Марлен. Полумрак. Из кровати доносится тихое похрапывание, вздохи. Марлен не видно. После небольшой паузы: шум на балконе. Стук в оконное стекло. Стучат все сильнее и сильнее. Дверь балкона распахивается. Входит Л е н и с большим рюкзаком за спиной.

Лени (отряхивая руки и т.п.). Возмутительно заставлять человека в моем возрасте лезть через балкон. Но эта консьержка у меня попляшет. (С грубым тевтонским акцентом.) Мадам визитеров не принимает! (Фыркает.) - Посмотрим, как не примет меня мадам. Примет, да еще с распростертыми объятиями, как только услышит, что я намерена ей сказать. (Снимает рюкзак, потягивается и т.д. Хихикая.) Кто бы мог подумать, что я так быстро сюда залезу. Господи, ведь целую вечность по стенкам не взбиралась. (Разминает ноги и руки.) Но чутье не пропало. Пальцы и ноги еще помнят. Руки и ноги еще помнят. Не забыли. Что значит цепляться за камень, что значит карабкаться, сантиметр за сантиметром, прижимаясь всем телом к голой скале, подтягиваться вверх между небом и землей. (Осматривается вокруг. Принюхивается.) Господи, какая мерзкая вонь. Хуже, чем в вокзальной уборной. С тех пор. как я в Париже, меня преследует эта вонища. Старая грязная конура. Неужели и тогда так воняло?

М а р л е н громко всхрапывает.

Марлен, это ты? (Подходит к кровати. Тянет за одеяло.) Марлен?
Марлен (внезапно проснувшись, размахивая руками. Кричит). Помогите! Воры! Убийцы! На помощь!
Лени (попятившись). Марлен, что орешь как резаная? Это же я.
Марлен (наконец, найдя пистолет и целясь в нее). Ни шагу, или я стреляю. 
Лени. Марлен, ты что, не узнаешь меня? 
Марлен. Нет. Я больше никого не узнаю. 
Лени. Но это же я. Лени. 
Марлен. Лени? Какая еще Лени? (Внезапно узнает ее.) Боже мой. Рифеншталь. Быть не может. Я на том свете? Старый болван отправил меня в ад. Лени Рифеншталь и я. В этой комнате. В Париже. (Испуганно.) Неужто ваши войска опять вошли в Париж? 
Лени. Может, свет включим? (Ищет выключатель.) Мне надо с тобой поговорить. Есть чудное предложение.
Марлен. Нет. Не надо. Не надо света — или я стреляю.
Лени. Ну разве можно в потемках нормально разговаривать?
Марлен. Не включай. Ненавижу свет. Он вреден для моих глаз. Вреден для моей кожи. От света у меня сыпь.
Лени. Какая ерунда. (Находит выключатель. Включает свет.)

Марлен с криком набрасывает на голову одеяло.

Марлен? Марлен? (Снова подходит к кровати, мало-помалу теряя терпение.) Марлен, не будь ребенком.
Марлен (как и раньше). Я тебя не звала, убирайся к черту!
Лени. Мое замечательное предложение ты услышишь, только если вылезешь из-под одеяла.
Марлен (из-под одеяла). Убирайся! Оставь меня в покое!
Лени. Ну выползай же! (Небольшая потасовка. Затем ей удается отобрать у Марлен одеяло. Первый взгляд.) Ма... (От изумления разинув рот.) Какой ужас... Ужас... кошмар. Марлен, скажи, что это неправда. 
Марлен (упрямо приподнимаясь). Что "неправда"?
Лени (показывая на Марлен). Вот это. Это не ты. В самом деле не ты. Не знаю, кто это, но не ты. Ведь это дурная шутка, да? 
Марлен. Черт, ты на себя посмотри. По-твоему, ты выглядишь лучше? (Достает из постели бутылку виски. Пьет.) 
Лени (отвернувшись). Катастрофа... Немыслимая катастрофа – на что мне эта развалина... эта старая, негодная, больная, отвратительная развалина... или эти сволочи знали и нарочно... Нет, едва ли они так коварны... Хотя... мне, старой прожектерше... следовало бы догадаться... Людское коварство пределов не имеет. (Берет себя в руки.) Ну ладно. Я им еще покажу. И не с такими проблемами справлялась. Недаром меня зовут Рифеншталь. Сталь — это вам не жестянка какая-нибудь. (Снова подходит к Марлен. Рассматривает ее с растущим отвращением.) 
Марлен (пьет). Чего уставилась? Хочешь ближайшим поездом отправить меня в газовую камеру?
Лени (горько). Глядя на тебя, я вижу, что это совершенно ни к чему. 
Марлен. Фашистка! 
Лени. Конечно, теперь я еще и фашистка! (После небольшой паузы.) Раз ты считаешь себя такой красавицей, объясни мне, пожалуйста, одну вещь. Зачем ты похоронила себя в этом чулане? Почему не появляешься на людях? Боишься, что вместо роз и шампанского поклонники осыплют тебя насмешками и издевками? Они все равно тебя любят. И будут молиться на тебя, как никогда прежде. Ты ведь не думаешь, что они отвернутся от своего антифашистского ангела только потому, что он растерял зубы и волосы и что вместо бесконечно длинных ножек показывает лишь бесконечно длинные мочки! 

Марлен выплескивает ей в лицо ночной горшок.

(Фыркая и отряхиваясь.) Фу, что это? 
Марлен. Марленина моча, старая нацистская шлюха.
Лени (набрасываясь на Марлен). Ах ты, старая американская подстилка! 

Отчаянная драка на кровати.

Марлен. Нацистская шлюха! 
Лени. Американская подстилка!
Марлен. Нацистская шлюха! 
Лени. Американская подстилка! (Наваливается на Марлен, за шею придавливает к кровати.)
Марлен. Ой! Пусти меня! Сейчас же слезь с меня! 
Лени. Возьми обратно нацистскую шлюху – тогда слезу!
Марлен. И не подумаю. Я горжусь, что я американская подстилка. А вот ты была и останешься нацистская шлюха. Все в жизни зависит от того, на каком фронте раздвигать ноги.
Лени. Я вообще не раздвигала ног ни на каком фронте. (Нехотя отпускает Марлен.) Если что и раздвигала, так ножки штатива моей камеры. (Встает.) Ну да хватит ссориться из-за старого дерьма. Надо обсудить вещи поважнее. Которые касаются будущего. (Многозначительная пауза.) Я буду снимать фильм с тобой.
Марлен (опешив). Ты будешь что?
Лени. Да-да. Буду снимать фильм с тобой. Мой последний фильм. С тобой в главной роли.
Марлен (в приступе смеха). Фильм! (Смеется.) Фильм! Со мной... (Смеется.)
Лени. Этим фильмом я научу мир видеть. Покажу миру подвижные кадры, каких он никогда еще не видел. Такие кадры, какие умею двигать только я.
Марлен. Нет, в это я не верю. Просто не верю. (Утирает слезы с глаз. Неожиданно с раздражением.) Я больше не снимаюсь в кино. Нет у меня времени на эту чепуху. Я занята, мне нужно привести в порядок свои дела.

Лени пытается возразить.

(Не давая ей сказать ни слова.) Забудь об этом! Меня уже пытались уговорить. А у баб я вообще не снимаюсь.
Лени. Но это будет совершенно особый фильм.
Марлен. Да ну?
Лени. Пентесилея. Полвека я ждала случая и этот фильм. И вот наконец, наконец пришло время. Берлинские продюсеры готовы дать мне деньги.
Марлен (с неподдельным удивлением). Пентесилея? Надо же. Это ведь одна из тех дикарок, что отрезают себе сиськи и целыми днями дерутся с мужчинами?
Лени (игнорируя иронию, мечтательно). Да. Гордое племя амазонок. Сотня конных воительниц на фоне вечно голубого, безоблачного неба ливийской пустыни. На следующей неделе начну подбирать девушек.
Марлен. Мне тоже придется отрезать сиськи для этого фильма? (Попеременно взвешивает свои груди на руке.) Ну, не очень-то и жаль. Они мне так и так никогда не нравились.
Лени (игнорируя Марлен, все так же мечтательно). Девушки должны быть юные, атлетического сложения. Которые умеют ездить без седла. И в батальных сценах управляют лошадьми только с помощью шенкелей. И способны так натянуть лук, что концы смыкаются. И на полном скаку могут обернуться назад, и даже спасаясь бегством, отстреливаются.
Марлен. Никто никогда не замечал, что у меня обвислые сиськи. Я тщательно хранила эту тайну. Каждое утро, перед моим отъездом в студию, дочь придавала им форму с помощью лейкопластыря. А вечером, когда приходили мужчины, я надевала неглиже со специальными чашечками. Маленькие хитрые детали. Я никогда их не снимала. И никто ничего не заметил.
Лени. На крупных планах лица у них должны быть отважные и сияющие. Ни один греческий герой не способен испугать амазонку. Они даже судьбы не страшатся. Но обязательно будут кадры со смертельно раненными амазонками, — как они с помутившимся взором падают наземь, тонут в пыли, поднятой копытами коней. Ведь нужно показать обе стороны. Пылкую отвагу и уязвимость. (Взгляд на Марлен, которая все еще занимается своими сиськами.) Марлен, предстоит тяжелая работа. Придется тебе крепко поработать над собой, мне придется крепко над тобой поработать. Вечное лицо Марлен, преображенное глазом камеры Лени Рифеншталь. Вместе мы сумеем.  
Марлен. Слушай, ты ведь не всерьез? Ну, насчет этого фильма.
Лени (недоуменно). О чем ты, Марлен? Конечно, всерьез.
Марлен. Господи, никогда бы не подумала, что такая, как ты, на старости лет может спятить еще больше.
Лени. Ты меня вообще не слушала. Я ведь только начала тебе объяснять, как я... 
Марлен. Чего тут объяснять. Ты хочешь снять фильм, где я со стадом одичавших спортсменок охочусь на греческих атлетов. И вдобавок верхом на лошади! Что за бред, в самом деле. Ну, скажи на милость, кто станет смотреть такую чепуху? 
Лени. Почему ты такая пессимистка? Когда Фанк снял со мной свои первые ленты в горах, когда я в шестнадцать месяцев просидела в студии, монтируя свою "Олимпию", все тоже твердили — кто будет это смотреть! Ну и что? Успех потом был огромный. 
Марлен. Если ты в ту эпоху добилась таких огромных успехов, то мне любопытно, почему ты не сняла тогда эту ерунду об амазонках - когда твой мир еще был в порядке. Или твои ретивые коричневые друзья не захотели дать тебе денег на фильм с целой толпой дикарок и всего лишь с парой черных сапог? 
Лени. Ну ты скажешь. Не хотели дать денег. Во-первых, партия никогда не финансировала мои фильмы, а кроме того, на "Олимпии" я заработала столько, что могла бы снять любую картину. Началась эта вонючая война и все мне испортила.
Марлен. Ах да, война, наша добрая старая мировая война. (Поет.) 
Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren, 
öffnen die Mädchen Fenster und die Türen…
На фронте было замечательно. Мое лучшее время. Днем на боевых позициях. А вечером в палатке.
Лени. Я тоже была на фронте. В самом начале войны. В Польше. И ничего замечательного там не было. Все эти расстрелы — ужас. Я так разволновалась, что сразу же уехала. 
Марлен. Военная форма — как я ее любила. Эйзенхауэровская куртка, брюки, сшитые на заказ, солдатские ботинки с высокой шнуровкой, а во время выступлений — платье из золотых блесток. (Роется в своих ящиках.)
Лени. Эта война уже не была красивой. Тупая резня. Без смысла и формы. Без какого бы то ни было чувства ритма и стиля. К военному искусству это имело такое же отношение, как разделка мяса к скульптуре. 
Марлен (надевает старую каску). Впервые в жизни я чувствовала, что делаю не только эти дурацкие фильмы, но и наконец что-то настоящее.
Лени. Шпеер хотел, чтобы я сняла для него фильм о Западном вале, но меня это вообще не вдохновляло. Я потом уступила съемки Фанку — после того, как я сняла свои фильмы, он вообще остался не у дел. 
Марлен (достает губную помаду, красит губы). Hello, boys! I want to see that sharing this entertainment with you today is to me more important than doing the entertaining. If moral is kept as high…Мне всегда было весело с этими парнями. Они называли меня "куколка", "конфетка в мундире", "принцесса"! Я стирала их нижнее белье в каске. А парочка вшей, которые у меня тогда завелись — так без них не бывает настоящего солдата. (Поет.)
Wenn im Felde blitzen Bomben und Granaten,
weinen die Mädchen um ihre Soldaten,
ei warum, ei darum, ei warum, ei darum,
ei bloss weg,n dem Tschingderassa bumderassa,
ei bloss weg,n dem Tschingderassa bunderassa
Лени. Мой брат погиб в России. Его в клочья разнесло гранатой. Он умер в тот самый час, когда в штаб-квартире фюрера взорвалась бомба, а я стояла у могилы отца. Странные совпадения. Вся моя жизнь состоит из подобных совпадений. (Погружается в размышления.)
Марлен. Я всегда боялась лишь одного – как бы не попасть в руки нацистов. Это чудовище в Берлине явно хотело меня изловить. Господи, что бы он со мной сделал. Но генерал Паттон подарил мне свой маленький револьвер. (Разглядывает револьвер.) Я могла бы его застрелить. Да, я наверняка бы застрелила это чудовище. (Разыгрывает смерть тирана.) Они затащили бы меня в главный фюрерский бордель, всю в грязи, в кровоподтеках, в рваной форме, а он бы нервно теребил свои маленькие усики и прикрикнул бы на своих коричневых молодчиков: "Неужели Германия забыла, как обращаться с дамами?", и они бы тотчас отпустили меня и отвели в огромный будуар, чтобы я навела красоту для вечеринки, и я бы надела свое самое изысканное неглиже, с черным кружевом и узким корсетом, а потом явился бы он и, робея, поцеловал бы мне руку, но бешеные огоньки в его глазах все равно бы мелькали, и мы бы сели за длинный стол и поужинали при свечах, наедине, и он бы мне сказал, что рано утром меня расстреляют, потому что я замужем за евреем, а они не допустят осквернения расы, даже если речь идет о Дитрих, и перед тем как пить кофе, я бы встала и вытащила из-за подвязки маленький револьвер и крикнула: "Умри, тиран" и выстрелила ему прямо в сердце. Или бы дождалась, пока он не попытается бросить меня на канапе? Нет я застрелила бы его сразу. (Небольшая пауза.) Лени, почему ты его не застрелила? 
Лени (оторвавшись от своих мыслей, смущенно). Кого? 
Марлен. Фюрера.
Лени. Марлен, в этом ты ничего не понимаешь.
Марлен. Ха. Разве я не пруссачка? Я знаю, что такое покорность. Я всегда делала то, что мне велели мужчины, но с Гитлером — нет. Баста.
Лени. Вот видишь, а я никогда не делала того, что велели мужчины. Только ему — ему я всегда повиновалась. Он был единственный мужчина, которому я могла бы отдаться без оглядки. Он никогда не искал во мне женщину. Всегда воспринимал меня как человека искусства. Тогда, в ту первую ночь, когда мы с ним гуляли по берегу в Вильгельмсхафене, и он мне признался, какое сильное впечатление на него произвел мой "Голубой свет" и как его поразило, что такая молодая женщина добилась успеха вопреки сопротивлению киноиндустрии, -- тут он внезапно обнял меня за плечо, и я оцепенела. А он воздел руки и воскликнул: "Я не вправе полюбить женщину: не вправе полюбить женщину, пока не завершил мою миссию" – и я поняла, что навсегда покорена им. На прощанье он сказал: "Фройляйн Рифеншталь, когда мы придем к власти, вы непременно будете снимать мое кино". И ни слова больше.
Марлен (смеясь). Восхитительно. Это лучшее, что я слышала за последние десятилетия. Святая Иоанна от кинокамеры снимала для нацистов лишь потому, что фюрер не полез ей под юбку.
Лени. Тебе не понять, что если всемогущий человек не лезет к женщине под юбку, то это особое отличие. Откуда тебе знать, какое испытываешь, когда такой человек хочет сделать тебя не своей любовницей, а своим режиссером. 
Марлен. Может, лучше и не знать этого чувства. Оставаться зрячей на матрасе, чем вслепую бросаться к камере... И потом, не воображай, будто именно ты и твой коричневатый пачкун изобрели духовную любовь между мужчиной и женщиной. Я знала много великих, по-настоящему великих мужчин, и с каждым из них меня связывала единственная в своем роде, чистая, бестелесная любовь.
Лени. Ха!
Марлен. Да-да. Эрих Мария Ремарк, к примеру. Ну, вообще-то он не в счет, он так и так был импотент. Но Хемингуэй. Да. Эрнест Хемингуэй. Бог мой, какой мужчина. Моя гибралтарская скала. Все говорят, что я с ним… Но это неправда. Хэм был выше всей этой сексуальной ажитации. Тогда в "Рице", когда в него втрескалась... эта... ну как ее... эта мисс Мэри, — и мисс Мэри загорелось непременно с ним переспать, он достал свое охотничье ружье и пальнул по унитазу. Эта дуреха подняла жуткий крик. Я пошла к ней и сказала: "Да, мисс Мэри, он действительно стреляет по унитазам. Ну и что? В конце концов он — Хемингуэй". Хэм писал мне письма, и я ему тоже, теперь эти письма лежат в банковском сейфе, в Нью-Йорке. Они и есть любовь, которая связывала меня с Хемингуэем, и больше ничего. Быть может, трудно понять мои отношения с великими мужчинами. Я даже и пытаться не стану объяснять. Это или понимают, или не понимают. Лени. Марлен, мне ничего объяснять не надо. Я отлично понимаю твои чувства к Хэму. Этот человек изменил и мою жизнь. 
Марлен. Ах, нет.
Лени. "Зеленые холмы Африки". Я хорошо помню день, когда прочла эту книгу. 
Марлен. О да. Африка. (В продолжение следующего эпизода отбивает ритмы тамтама на ночном горшке, кастрюле и т.п.) 
Лени. Было унылое, дождливое утро, я сидела в своей жалкой мюнхенской мансарде, голодная, без работы, в полном отчаянии, и вдруг, читая эту книгу, снова увидела проблеск надежды. Меня словно током пронзило, я почувствовала, что должна поехать туда, в Африку, только там моя душа сможет воспрянуть. Да, и две недели спустя я уехала. 
Марлен (поет, продолжая барабанить).
Did you ever happen to hear a voodoo? 
Hear it und you won't give a dämm what you do. 
Tamtams put me under a sort of voodoo 
And the whole night long 
I don't know the right from wrong 
Лени. Я была околдована, оглушена. Наконец я нашла то, чего так долго искала. Никогда в жизни ни один спектакль так меня не опьянял. Тысяча, а то и две тысячи человек колыхались в лучах закатного солнца. Царственные черные тела, сплошь разрисованные, в фантастических украшениях. Существа с другой планеты. Острия сотен копий плясали на фоне багрового солнечного диска. 
Марлен (поет). 
The beat gives me a wicked sensation, 
My conscience wants to take a vacation. 
Got voodoo head to toes, 
I want to start dancing 
Just wearing a smile
Лени (делает шаг-другой, стараясь попасть в ритм. Начинает танцевать). В толпе возникали малые и большие круги, где соперничали особенно атлетические мужчины. Они бросали друг другу вызов, дрались, танцевали. Победителей выносили на плечах из круга. Их намасленные тела блестели в лучах вечернего солнца. 
Марлен (поет). 
Hot voodoo makes me brave, 
I want to misbehave, 
I'm beginning to feel like 
An African beast 
Лени. Бесконечная дробь барабанов, и звонкие трели женских голосов, и крики толпы. Как во сне. Я была среди нубийцев. Руки тянулись мне навстречу, смеющиеся лица глядели на меня, я чувствовала, что вокруг добрые люди. 
Марлен (поет).
Those drums bring up the devil inside me, 
I need some great big angel to hide me. 
Hot voodoo gets me wild,
0 me... save this child, 
I'm going to...
I want to be bad

Лени (с окончанием песни перестает танцевать). С вами было хорошо, с вами я хотела остаться навсегда. Mongatu – abuni – carona mara? – Leni basso! Leni basso! (Плачет.) Нет, Лени не вернется. Никогда. Вы стали безобразны и отвратительны, как весь остальной мир. На кого вы теперь похожи? Что сделали с вашей царственной наготой? Неужели не видите, что эта одежда превращает вас в посмешище? Какой бес надоумил вас вешать на пояс ржавые консервные банки? Где ваше природное веселье и скромность? Вы стали воришками, стали назойливы и жадны, как попрошайки. Вы, самое дорогое в моей жизни, вы дали себя совратить. Потому-то я должна вас теперь покинуть, мои падшие дети природы. Прощайте. Никогда больше не смеяться мне вместе с вами, никогда больше не танцевать на ваших праздниках, никогда не махать хлыстом вместе с вашими женщинами. Живите себе в ненависти и уродстве, пока не истребите друг друга. (После паузы.) Я всегда искала только рай. Потерянный рай.
Марлен. Лени, скажи, это правда, что у негров самые длинные... Господи, ну, как их... ты же знаешь, что у негров самые длинные члены?
Лени (с отвращением). Марлен! 
Марлен (невозмутимо). Забавно, сотни мужчин лежали на мне и подо мной, но среди них не было ни одного негра. Кроме вот этого маленького дикаря. (Достает из постели потрепанную фетровую куклу.) Зато мы всегда были что надо, верно? 
Лени. Марлен, да заткнись же ты. 
Марлен. Юл, вероятно... мой сиамский король... мой гордый лысый принц... Нет, Юл на самом деле не в счет. 
Лени. Марлен, ты мне противна. Ты и твоя прогнившая цивилизация. Вы смеетесь над неграми, потому что они дикари. На самом деле дикари — вы сами. Для вас невыносимо великое, чистое, прекрасное. Вы счастливы, лишь когда вываляете все в грязи, изгадите, измельчите, испортите, потому что сами такие. (Собирает рюкзак.) Марлен, я ухожу. 
Марлен. Пожалуйста, пожалуйста, не стесняйся, ты ведь знаешь, где дверь на балкон. 

Лени выходит на балкон, собирается шагнуть через перила.

(Кричит ей вслед.) Ты раздумала снимать фильм?
Лени (останавливается. Медленно идет обратно). Ах. Что это вдруг? Мне казалось, ты считаешь мой фильм и все это ерундой. 
Марлен. О Господи. За свою жизнь я снялась в стольких бездарных фильмах, что уже все равно — одним больше, одним меньше. 
Лени. Ты в самом деле хочешь сниматься? 
Марлен. Конечно. Конечно же. Я всегда делаю то, что мне велят. 
Лени. Хорошо. Тогда начнем пробы. (Снимает рюкзак, вытаскивает камеру "Арриф-лекс").
Марлен (в панике смотрит на камеру). Нет! Никакой камеры! Никакой камеры! Сейчас же убери эту штуку.
Лени (невозмутимо привинчивая камеру к штативу). Ну, Марлен, не дури. Чем я буду снимать тебя, если не камерой. 
Марлен. Нет. Я больше не дам себя фотографировать. Кончено. Все. Меня наснимали до смерти.
Лени. Что за вздор. Наснимали до смерти. Как можно что-то наснимать до смерти. Только на целлулоиде вещи вообще начинают жить. Если бы Штернберг со своей камерой так не втрескался в тебя, Марлен, тебя бы вовсе не было, Марлен.
Марлен. Бог дал, Бог взял. 
Лени. А Богиня возвращает назад. Хватит. Вылезай из постели. 
Марлен. Не могу. 
Лени. Что за вздор. Будь пруссачкой. 
Марлен. Мне так плохо. 
Лени. Если бы я двадцать лет провалялась в этой окаянной постели, мне бы тоже было плохо. Тебе нужно двигаться, Марлен. Мы составим для тебя план тренировок. (Начинает показывать гимнастические упражнения.)
Марлен. Не могу. Ноги. Они так ослабели. И тазобедренный сустав. Искусственный. Бедный больной Джонни. По-моему, он вывихнут.
Лени (продолжая во время следующего диалога показывать упражнения. Слегка запыхавшись). Чепуха. Мне вставили искусственный сустав еще пятнадцать лет назад. И он до сих пор прекрасно функционирует. Совсем недавно я даже получила диплом аквалангиста. 
Марлен. Но мои ноги. Они сплошь переломаны. Живого места нет. 
Лени. Ну и что. Думаешь, у меня в ноге найдется хоть одна непереломанная косточка? Марлен. Но мой позвоночник! 
Лени. Поврежден дважды. 
Марлен. Межпозвоночные диски! 
Лени. Ежедневно выпадают и возвращаются на место.
Марлен. У меня рак матки. 
Лени. Неважно. 
Марлен. Размягчение костей. 
Лени. Пока не заметно. 
Марлен. Подагрические узлы. 
Лени. Это лишь вопрос верного освещения. 
Марлен. Я... у меня недержание мочи... 
Лени (замерев). О!
Марлен. Да, я теку как старый водопроводный кран. Днем и ночью. 
Лени. Это плохо. Действительно плохо. Испорченный мочевой пузырь — самое скверное из мучений, что может выпасть на долю женщине.
Марлен. Не говори. Кошмар. Встать не могу.
Лени. У меня всегда были неприятности с мочевым пузырем. Всю жизнь. Съемки с Фанком... вечное сидение в глубоком снегу... вконец испортили мне мочевой пузырь. Помню, как мы возвращались в Кицбюэель, - это было в конце войны. Поезд битком набит солдатами и беженцами. Мне пришлось стоять в проходе, — давка, не пошевельнешься. И вдруг на меня напали такие страшные колики, аж кровь по ногам потекла. Какой-то солдат заметил и подставил мне под ноги каску.
Марлен. Погляди-ка, посмотри, 
А башмак-то весь в крови!.. 
Лени (снова рассуждая как прагматик). Но есть же средство. Я была в Италии у одного врача, ужасное лечение, лошадиными дозами, по три укола сульфонамида ежедневно в течение месяца, — от этого якобы можно ослепнуть. Но с тех пор я обрела покой. Когда мы начнем съемки, я приглашу его сюда, он тебе поможет.
Марлен. Очень мило с твоей стороны, но у моего пузыря колик не бывает, он просто течет.
Лени. Какая разница. (С раздражением.) Марлен, немедленно вставай! 
Марлен. Нет. 
Лени. Вставай. 
Марлен. Нет. 
Лени. Вставай. 
Марлен. Нет.
Лени. Черт возьми, Марлен! Ты решила похоронить себя заживо? Разве не соблазнительно — показать миру, что он списал тебя прежде времени?
Марлен. Во-первых, мир меня не списал. Во-вторых, я достаточно показала миру. В-третьих, мир мне тоже достаточно показал. И в-четвертых, у нас с ним нет больше ничего общего.
Лени. Марлен, я тебя не понимаю. Ты ведь такая же киноманка, как и я. Я могу жить, только когда смотрю в объектив камеры, а ты - только тогда, когда камера смотрит на тебя. Ну, разве мы не идеальная пара? 
Марлен. Франкенштейн и его монстр умерли бы от зависти.
Лени. Иногда мне в самом деле хочется ослепнуть, чтобы камера была моим единственным глазным протезом. Только взгляд через камеру, а все остальное — чернота. Смотреть на мир невооруженным глазом становится все отвратительнее. 
Марлен. Недавно мне приснился сон. Будто я умерла и завещала свои ноги одному музею в Токио. А когда директор музея хочет вспороть мои ноги, оказывается, там не кожа, а экранное полотно, а вместо крови и мяса сыплется древесная труха. Тогда директор музея смеется и ласково треплет меня по коленям. "Душка Марлен, — говорит он, - милое дитя. Так нам и набивать тебя не придется". (Приступ смеха, кашля, слез.) "Так нам и набивать тебя не придется". 
Лени. Марлен, сядь-ка, наконец, как следует. 

Марлен безропотно подчиняется понуканиям Лени.

А теперь спускай ногу с кровати... 
Марлен (плаксивым тоном маленькой девочки). Мой маленький дикарь, ты сбросила с кровати моего маленького дикаря. 
Лени. А теперь другую ногу... 
Марлен. Дай сюда мою куклу. 
Лени. Ну вот, ты уже почти стоишь, еще чуть повыше и... и... (Тянет Марлен вверх.) 

Марлен падает рядом с кроватью.

Ну, пожалуйста, Марлен. Хоть немножко же ты должна мне помочь.
Марлен (глухо, лежа на полу). С меня хватит. В моем возрасте я этого не потерплю. 
Лени. Терпеть, терпеть, терпеть! 
Марлен. Мне всегда говорили, что я должна делать. И я всегда делала то, что мне говорили. Но теперь, теперь с этим покончено. Теперь только я сама определяю, что я делаю. (Взбирается обратно на кровать.) 
Лени (начинает всхлипывать, постепенно переходя к сиреноподобному реву). Марлен, ты не можешь так поступить, не можешь бросить меня в беде. Я не знаю, как обойтись без тебя. Марлен, ты мне нужна. (Падает на колени у постели Марлен.) 
Марлен. Что ты. Ну ладно. Выше нос, девочка. Дать тебе тушеной капусты? Ты еще немного осталось.
Лени (хнычет). Не хочу я капусты. Я хочу снимать с тобой фильм. 
Марлен. Чепуха!.. Когда впадаешь в тоску, самое главное, чтобы кто-то для тебя готовил.
Лени. Я не хочу, чтобы ты для меня готовила, я хочу, чтобы ты для меня играла. Я отправилась в такую даль, из Берлина в Париж... я вскарабкалась по этой проклятой стене... я ползаю перед тобой на коленях... что мне еще сделать... я тебя умоляю... 
Марлен (начинает кормить Лени). Вот так. Ложечку за маму. Ложечку за папу. И ложечку за фюрера.

Лени в ярости, рыдая, падает на пол. Барабанит кулаками по полу.

Ну хорошо. Я сделаю это для тебя. Я сделаю это для тебя. (Встает без проблем.) Только прекрати сейчас же этот рев. Это невыносимо.
Лени (осторожно озирается по сторонам. Увидев, что Марлен стоит, мгновенно прекращает реветь. Тихо). Ага. Старый трюк все еще действует. Как тогда. Когда я снимала "Олимпию". Господи, и наревелась же я, пока они не разрешили вырыть эти шахты для кинокамер. Мой личный мировой рекорд. Спокойно могли бы дать за это золотую медаль. (Встает, отряхивает руки. Обращается к Марлен.) Начнем-ка с парочки совсем легких упражнений. (Показывает несколько приседаний.)

Марлен повторяет упражнения.

И раз, и два, и раз, и два — очень хорошо, Марлен. Прекрасно получается. На следующей неделе перейдем к настоящей амазонской гимнастике.
Марлен (резко останавливается). Амазонская гимнастика! Ты что, рехнулась? 
Лени. Разумеется, гимнастика для амазонок, а ты как думала? Тогда, до войны, когда я хотела сама играть Пентесилею, я каждое утро тренировалась, с шести до девяти. Силовые упражнения, метание копья, стрельба из лука, конный спорт. Думаешь, достаточно просто помахать ножками, чтобы играть в моем фильме?
Марлен. Значит, ты хотела тогда сама играть Пентесилею? Почему ты теперь не хочешь играть свою главную амазонку, раз у тебя такая невероятная гибкость в суставах? 
Лени. Ну, потому что... видишь... гм... сейчас это невозможно. Есть причины, серьезные причины... но...
Марлен. Не хочешь осрамиться перед камерой. И тебе понадобилась я, чтобы ты могла остаться за камерой, в укромном уголке. 
Лени. Уверяю тебя, Марлен, все не так. Я бы с огромным удовольствием сыграла Пентесилею, роль написана как будто для меня, но... это невозможно... больше я не могу тебе сказать. Может, сделаем еще пару упорчиков лежа и кончим на этом? (Делает упор лежа.) 
Марлен (наблюдает за ней со смесью презрения и восхищения). Оставь меня в покое со своей паршивой гимнастикой. Мне надо привести в порядок лицо. Это в тысячу раз важнее. (Садится за гримировальный стол. Задумчиво рассматривает себя.) 
Лени. Хорошо. Будь по-твоему, Марлен. (Расхаживает по комнате. Ищет подходящее место для проб.) Может, и тебе не мешало бы понырять с аквалангом. Могу как-нибудь взять тебя с собой. Это удивительный способ сохранять подвижность. Как раз когда кости и суставы перестают слушаться. Мне и в голову не приходило, что я еще способна чем-то увлечься.
Марлен (не слушая). Что Йо говорил о моем лице? Мол, оно как пейзаж: глаза — это озера, нос — холм, щеки — просторные луга. рот — цветочная клумба, лоб — небо, а волосы — облака. Чудовищная пошлятина. 
Лени. Всю последнюю зиму я провела на Карибских островах. Было так чудесно. Там я и щелкнула своего первого ската-хвостокола. Я имею в виду — сняла на пленку. Я неспособна выстрелить в животное.
Марлен (в отчаянии). Йо, где ты? 
Лени. Когда я смотрю в голубые рыбьи глаза, мне кажется, что это зеркала. В каждой рыбе я узнаю себя. Поэтому я всегда твержу аквалангистам: оставляйте подводные ружья дома!.. Господи, какой тут ужасный свет. 
Марлен (достает из выдвижного ящика бутылку, жадно отпивает. Заплетающимся языком). Глаза как озера, нос как холм, щеки как луг, рот как цветочная клумба, лоб как небо... сожженная земля... все сожженная земля. (Продолжает пить; во время следующего монолога Лени роняет голову на гримировальный столик.)
Лени (выбрав место съемки. Продолжает установку камеры). Но если ты хочешь увидеть под водой что-то красивое, тебе надо поторопиться, Марлен. Отходы цивилизации не щадят и коралловые сады. Сперва эти чертовы прогрессисты превратили Альпы в бетонную пустыню, а Африку — в мусорную свалку. Недалек тот час, когда они и южные моря превратят в вонючую клоаку. Однажды останутся лишь мои фотографии, запечатлевшие красоты всех этих загубленных царств. (Вздыхает.) Печально видеть, как гибнет природа. Марлен, я не говорила тебе, что стала членом "Гринписа"? (Поворачивается к Марлен, поскольку та не отвечает.) Марлен? Марлен? Эта старая перечница сведет меня с ума. (Подходит к Марлен. Трясет ее.) Марлен!
Марлен (в полузабытьи). Спасибо, я в помощи не нуждаюсь. (Икает.) 
Лени. Дай сюда бутылку. 
Марлен. Оставь меня в покое. (Крепко вцепляется в бутылку, несколько менее сонным голосом.) Достаточно и того, что моя дочь все нервы мне истрепала. Лени, у тебя есть дочь? 
Лени. Нет, на это у меня никогда не было времени.
Марлен (бормочет как молитву). Женщины, которые отказываются рожать детей, эгоистки. Материнская доля нелегка. Жить для себя намного легче. Женщины, не имеющие детей — несчастные создания. Материнская любовь — самая чистая и самая страстная.
Лени (наконец, выхватив у Марлен бутылку). Но, Марлен, это же лак для волос. 
Марлен (смеется). Ха-ха. Моя дочь тоже так думает, дуреха.
Лени. Марлен, хватит выдрючиваться. За работу.
Марлен. Да. За работу. Работа — это важно. Труд украшает. Расскажи мне что-нибудь о Пентесилее. Чтобы я знала, какое мне нужно лицо. (Во время следующей реплики начинает гримироваться и надевать парик белокурой Марлен.)
Лени. Боже мой, с чего начать. Итак, Пентесилея — это удивительная любовная история. Для меня вообще самая красивая. (Взбирается на пианино. Начинает снимать со стены фотографии умерших поклонников Марлен.) Страсть, которую Пентесилея питает к Ахиллу, так велика, что в этом убогом мирке для нее нет места. От этой великой страсти Пентесилея в финале совсем слепнет и просто не может не сожрать мужчину, с которым бы хотела быть вместе. 
Марлен. Как нецивилизованно. 
Лени. В конце концов она сама гибнет от этой страсти, не наложив на себя рук. Просто изнутри себя. Разве это не замечательно? Страсть — это пламя, дарующее жизнь всему на свете. Я всегда все делала со страстью. (Поднимает вверх одну из фотографий.) Это – Ремарк? Бедолага. Круглые сутки плакался мне в жилетку, когда его бросила жена. 
Марлен. Не трогай моих мужчин! Сейчас же оставь их в покое!
Лени. Не могу. Мне нужна эта стена. Единственное место, где от освещения не тошнит. 
Марлен. Руки прочь от моих мужчин! 
Лени (продолжая снимать портреты ). Марлен, не будь ребенком. Я ничуть не посягаю на твоих мужчин. Великие никогда меня не интересовали. В смысле — как мужчины. Я растрачивала свое сердце на спортсменов, солдат, операторов.
Марлен. А как насчет маленького доктора?
Лени. О нет. Тут ничего не было. Конечно, я была связана с ним всю жизнь, ведь в конце концов он открыл меня как актрису, а главное — я благодарна ему за многое из того, что я знаю о режиссерской профессии... но больше, больше, чем уважение и благодарность, тут ничего не было. Хотя Фанк всегда страдал от этого. Помню, однажды он даже бросился в горную речку, потому что я... 
Марлен. Я не о твоем глупом докторе-альпинисте. Я о докторе Йозефе Геббельсе. 
Лени (вскрикивает). Когда же это кончится? Нет! Я не была любовницей Геббельса! Никогда! Геббельс меня ненавидел. И я тоже ненавидела эту сволочь. Он использовал против меня все средства. Во время съемок моей "Олимпии", да и вообще, он издевался надо мной как только мог. Назвал истеричкой. Однажды даже хотел спустить меня с лестницы.
Марлен. Господи, такое случается и в самых счастливых браках. 
Лени. Конечно, он меня добивался, старый козел. Потому-то и ненавидел. Ведь я его отшила. Прямо воочию вижу, как он елозит по полу моей гостиной и рыдает: "Фройляйн Рифеншталь, я люблю вас, люблю безумно, ради вас я готов на любую жертву. И никогда не перестану добиваться вас. Вы должны стать моей любовницей". Он обнимал мои колени, но я отпихнула его и воскликнула: "Господин доктор, встаньте. Вы с ума сошли!"
Марлен (тихо смеется). А ты, оказывается, была настоящим маленьким борцом Сопротивления.
Лени. Он начал сразу же, когда вызвал меня в первый раз в министерство пропаганды. Едва я успела закрыть за собой дверь, как он уже попытался прижать меня к стенке. Не понимаю, что такое сидит в этих мужчинах, почему они сразу же на всех кидаются. Гленн Моррис, олимпийский чемпион по десятиборью, посреди стадиона, на виду у сотни тысяч зрителей, сорвал с меня блузку. А я хотела просто его поздравить. А один подвыпивший офицер на моей собственной свадьбе схватил меня за грудь. Я этого не понимаю. (Снова принимается снимать фотографии со стены.) 
Марлен. Ты что, была замужем? (Продолжает гримироваться.)
Лени. Ну, в общем, да. Но всерьез мы никогда не были вместе. Шла война, а Петер был обер-лейтенантом в горной пехоте. 
Марлен. О, военный. Как здорово! 
Лени. Случилось это как раз во время съемок моей "Долины". Будто мало мне было неприятностей с этим дурацким фильмом. Великий Минетти, конечно, отказался садиться на коня. Обер-лейтенант Петер Якоб, наоборот, был наездник милостью Божьей. И внешне очень походил на Минетти. И для сцен скачек его одели в костюм Минетти. Тут оно и случилось. Вот только что я сидела на коне у него за спиной и скакала через село, лошадь пугалась, а в следующий миг я уже была в ратуше. Не бракосочетание, а настоящий блицкриг.
Марлен. Я познакомилась с Папочкой на съемочной площадке. Господи, как он мне тогда понравился — русые волосы, настоящий твидовый костюм. Я думала, с этим мужчиной меня ждет золотая жизнь. Черта с два. К счастью, за пятьдесят три года супружества мы виделись не слишком часто. 
Лени. С Петером мне тоже не слишком повезло. Вовсе даже не повезло. В глубине души он тоже был сволочью. Началось уже со второго визита. Мне он сказал, что возвращается на фронт. На самом деле он провел последние дни отпуска с какой-то проституткой в гостинице "Эдем". 
Марлен. Да, такова судьба женщины – страдать из-за мужчины. (Вздыхает.) Почему мы должны быть так слабы, а они так сильны. В этом наша беда.
Лени. Ах! Я вовсе не против, если мужчина сильнее. Даже наоборот. (Сняла фотографии. Принимается, кряхтя, двигать пианино.) Только вот сильных мужчин так мало. Марлен, будь добра, помоги двигать. 
Марлен. Вот еще! Я кинозвезда. Никто в жизни от меня не требовал что-то двигать на съемочной площадке.
Лени. В таком случае самое время потребовать. Я тоже когда-то была кинозвездой. И целыми днями двигала свои лыжи по сугробам.
Марлен. Именно так ты и выглядела в своих фильмах.
Лени (двигая пианино). Знаю, знаю, ты всегда была красивее меня. Но тем не менее. Не все фильмы, которые я сделала с Фанком, были плохими.
Марлен. О всех ничего сказать не могу, с меня хватило одного.
Лени. "Белый ад Пиц-Палю" был очень хороший фильм.
Марлен. Тот самый, где ты, как такса, копаешься в снегу?
Лени (отодвинув рояль, удовлетворенно обозревает пустую стену). Ты права, сценарии Фанка были глуповаты. Господи, я еще помню... в этом... ну как его... — "Белом дурмане", точно, в "Белом дурмане", я должна была весь фильм беспрерывно орать: "Как здорово! Как прекрасно! Великолепно! Очень хорошо!" (Смеется.) Потому я и начала снимать собственные фильмы. 
Марлен. Какой триумф воли! 
Лени (стонет). Ради Бога. Когда, наконец, я доживу до минуты, когда в разговоре о кино мой собеседник тотчас же не бросит мне в лицо "Триумф воли". Да, я сняла этот треклятый фильм о партийном съезде. Но до и после этого я сняла два чисто игровых фильма, равно как я сейчас буду снимать чисто игровой фильм. Черт побери. Когда вы, наконец, вдолбите это в ваши тупые антифашистские мозги. Я не мастер пропагандистского кино, каким вы меня считаете. Реальность меня не интересует. И никогда не интересовала. Мой первый фильм "Голубой свет" был замкнутой притчей, легендой, где бедный невинный ребенок-горец должен умереть, потому что в его любимую хрустальную пещеру является тупица с равнины и крушит все подряд. Вот материал, который меня по-настоящему вдохновлял. А вовсе не какие-то марширующие коричневорубашечники.
Марлен. Ах вот как. Тогда, значит, после фильмов о снежно-ледяных горах последовали фильмы о горах без снега и без льда. Невероятный прогресс.
Лени. Марлен. Раз у тебя такой острый глаз, значит, от тебя наверняка не укрылось, что большинство, что Штернберг снял с тобой в Голливуде, тоже еще не стало большим кино. Вспомни, пожалуйста, эту ерунду о Екатерине! Где ты целый час только и делаешь реверансы и, вращая большими круглыми глазами, еле слышно лепечешь: "Да, ваше величество” Я спрашиваю себя, почему ты не сделала из этого выводов и сама не взялась за камеру?
Марлен. Я знала, где мое место. Мое место было "перед" камерой, а не "за" ней. 
Лени. Бывают в жизни обстоятельства, которые вынуждают приличного художника поменять фронты. 
Марлен (иронически). Да что ты?! 
Лени. Да-да-да. Я знаю. Не говори ни слова. Я знаю, что ты скажешь. Лучше почтенная американская актриса, чем бесчестная нацистская режиссерша. Нет, моя дорогая. Все не так просто. Как раз моя честь, моя совесть художника... а ведь это единственное, что в конце концов чего-то стоит... вынудила меня не менять политические фронты. Мне никогда бы не позволили снимать в Голливуде фильмы, которые я могла снимать в Германии. В этом вся моя судьба. Что я как художник не поддалась коррупции. 
Марлен. Я всегда говорила. Женщины! Они не способны ясно мыслить... Мозгов маловато. В американских университетах ставили опыты... клали на весы мужской и женский мозг. И что же? Мозг женщины примерно вполовину легче мужского. 
Лени (игнорируя Марлен). Сорок восемь кинооператоров работали со мной на съемках "Олимпии". Сорок восемь! Я вышколила их всех до одного. Месяцами ездила с ними по соревнованиям и учила их, как пользоваться камерой. Как из занудного марафонского бега сделать сцену, от которой люди буквально срываются с мест. Как из обыкновенного прыгуна с вышки получается Икар. 
Марлен. Что они себе только не воображают, эти феминистские коровы. Если бы Господь Бог захотел, чтобы женщины были как мужчины, он бы и сделал их похожими на мужчин. Нет. So stay women. Be happy with it. It’s nice to be a woman, isn’t it?
Лени. Сорок восемь операторов. Все снимали по моей команде. Восемнадцать часов в сутки. Режиссерские обсуждения происходили только ночью. На каждого по пять минут. Потом выходи и зови следующего. "Сон отменяется, — говорила я им, — спать будете через три недели".
Марлен. Penis-envy. Половая зависть. Да-да-да. Именно так. У них нет этой штуки — в том-то и беда. Отсюда вся "фрустрация" в голове, и вообще. Кошмар. 
Лени. Собственная кинофирма, наилучшие операторы с выучкой, каких только можно пожелать, собственная монтажная — все это я создана себе в Германии. В тридцать восьмом году я была самой могущественнейшей женщиной... ну, это мало что говорит... я была самым могущественным человеком в немецкой киноиндустрии. И все это бросить, чтобы играть идиотские роли в Голливуде?
Марлен. Не знаю, в чем ошиблись твои родители. Меня мать, во всяком случае, научила быть женщиной. Научила быть покорной. И благодарной в роли женщины-луны, отражающей свет.
Лени. Тогда, может, госпожа Луна уже закончила гримироваться? Свет ждет ее не дождется.
Марлен. Минутку. Брови мне пока не нравятся. Недостаточно смелые. Может, чуть покруче, вроде тех, что были у меня в роли испанской танцовщицы. (Подводит брови.) Да, пожалуй, так лучше. Как ты думаешь? 
Лени (подойдя к гримировальному столику). Ради Бога, Марлен! ты должна играть царицу амазонок. А не какую-то грязнуху из ночного клуба. Пентесилея с такими ресницами, с такими бровями — невозможно! (Хватает косметическую салфетку. Хочет провести ею по лицу Марлен.)
Марлен. Руки прочь от моего лица! Всю мою треклятую жизнь я шлифовала это лицо. Лицо — дело моей жизни. Я исправила себе нос, выщипала брови, вырвала коренные зубы. И я не потерплю, чтобы всякие там приблудные пастушки тыкали в него пальцами.
Лени. Лицо! По-твоему, это лицо? Это катастрофа. Такое впечатление, будто какой-то бездарный художник влепил тебе пощечину своей палитрой.
Марлен. Ну и ну. Корчит из себя величайшего режиссера всех времен, а понятия не имеет, какие краски нужны для лица, чтобы оно выглядело живым на черно-белом экране.
Лени. Конечно, знаю. Но мы снимаем не черно-белый фильм, милочка, а цветной. И эта боевая раскраска тут... 
Марлен. Цветной. В самом деле, Лени, не смеши. Нельзя снимать трагедию в цвете. Цвет — природный враг трагедии. И я знаю, о чем говорю. Достаточно вспомнить "Сад аллаха". Мой Бог, фильм был до того дрянной, что Селзника впору было расстрелять за него как преступника. Нет, в самом деле. С меня достаточно одного прокола с цветной пустыней.
Лени. Но, Марлен, оставь Селзника. "Унесенные ветром"... Конечно, этот человек был не в состоянии придать цветному фильму художественную форму. Мой фильм будет первым цветным фильмом, заслуживающим такого названия. А не пестрой голливудской жвачкой, которую мир до сих пор видел на экране. Ты сейчас сказала очень верно, Марлен: цвет нужен только затем, чтобы придать графике еще большую живость. Вот почему я буду вводить цвет очень-очень экономно. Природа, тотально стилизованная. Античные рельефы от стыда рассыплются в прах. 
Марлен (ворчит). И не только античные рельефы.
Лени. Теперь мне все равно. Делай со своими бровями что хочешь, и давай, наконец, начнем.
Марлен (встает). Где мне встать? Здесь? 
Лени. Да, да. Там, где я освободила стену. 

Лени и Марлен становятся по своим местам.
 Лени в дальнейшем возится с камерой.

Марлен. Мне нужно зеркало. 
Лени. Что-что?
Марлен. Мне нужно зеркало позади камеры, чтобы я могла себя видеть. За всю мою жизнь я никогда не снималась без зеркала. 
Лени. Тогда поставь себе зеркало. У меня сейчас нет времени. Господи, свет здесь просто отвратительный.

Марлен нехотя идет за зеркалом. Пытается подвинуть гримировальный столик.

Марлен, будь добра, вернись на место. Как я установлю свет, если ты не на месте. 

Марлен оставляет столик в покое. Уныло чертыхаясь, возвращается на место.

Да, вот так хорошо. (Возится с камерой.) Повернись немного в профиль. Стоп, чуть-чуть. Да. Стоп. Ну-ка, выпрямись немножко. Ты должна стоять гордо. Да. (Отрывается от камеры.) Погоди, погоди. (Шарит взглядом по комнате. Замечает метлу.) Да. пожалуй, подойдет. (Берет метлу.) Так, возьми ее в руку. Обопрись на нее. Наподобие того, как Афина в классической скульптуре опирается на копье. (Снова исчезает за камерой.) Да, так хорошо, очень хорошо. Конечно, сейчас в этой жуткой ночной сорочке, с этими жуткими бровями, при таком жутком освещении еще далеко до совершенства — но я тебе обещаю, в моем фильме ты будешь красивой, как никогда.
Марлен. Этого я и тебе желаю. Если я увижу на экране хоть одну-единственную морщинку, тебе конец.
Лени. Не беспокойся. Все будет в ажуре. Свет, свет и еще раз свет. Если правильно осветить, никакие подтяжки не понадобятся. 
Марлен. Ха. Подтяжки. Да кто же их делает. Туго-туго заплести сотню косичек по всей голове, парик поверх и готово. Выглядит в тысячу раз лучше любой подтяжки.
Лени. Да уж. Мы чудно сработаемся. Обе знаем, как сделать прекрасное и вправду прекрасным. Совершенство через стилизацию. Стилизация через овладение. Полное совершенство через полное овладение. Все, снимаю. (Начинает съемку.) 

Гудение камеры.

Да, отлично, отлично... ты выглядишь, как богиня... как статуя богини... чудесно... но, Марлен. (Прекращает снимать.) Стоп, стоп, взгляд не тот. Ты должна смотреть открыто, ясно, воинственно. Ты женщина, которая ловит своих мужчин не в отдельном кабинете, а на поле битвы.
Марлен. Лени, давай начистоту. Весь этот вздор об амазонках — смешно ведь. Почему я должна охотиться на мужчину с луком и стрелами, когда его можно поймать на крючок одним взмахом ресниц? 
Лени. Ты не понимаешь. Это... это кокетливое поддразнивание... эти перестрелки глазами... Пентесилее неизвестны, она так не умеет. В драме она сама говорит, что ей не дано кроткое искусство быть женщиной. 
Марлен. Господи, ну и самодеятельность. Что общего у настоящего взмаха ресниц с кротким искусством. Настоящий взмах ресниц кроток, как гильотина. (Демонстративные взмахи ресниц сопровождаются символическим жестом.) Так-так-так. И головы катятся одна за другой.
Лени. Нет, ты все еще не поняла. Речь не о том, кротко или воинственно смотрит Пентесилея. Речь о том, что она вообще не пользуется взглядом, чтобы завоевать мужчину. Нет, опять не то. Она поглядывает, но затем только, затем, чтобы увидеть его, чтобы рассмотреть прекрасного грека, которого хочет покорить. Она смотрит, чтобы видеть. А не для того, чтобы ее увидели. 
Марлен. Я так и подозревала. Ты феминистка.
Лени. Вздор. В эту компанию я никогда не входила. Вдобавок — какая связь между моими объяснениями и феминизмом? Пентесилея — не феминистка. Она не против мужчин. Наоборот. Она любит одного из них так безумно, что в конце концов из-за этого умирает.
Марлен. Тогда почему она съедает его на ужин?
Лени. Да именно потому, что любит! В том-то и трагедия! Она любит его, но не может допустить, чтобы он ее покорил. Вообще она бы охотно покорилась, но это противно ее натуре. Она просто не может. Она, с одной стороны, стопроцентная женщина, и у нее желания женщины, но, с другой стороны, она должна бороться за них мужскими средствами. Отсюда необходимая путаница полов, которая кончается смертью. 
Марлен. Есть идея. Принеси-ка вон ту большую коробку. 
Лени (идет за коробкой). Эту? 
Марлен. Нет, круглую, черную, чуть выше. 

Лени карабкается и тянется вверх.

Да, да, эту. И вон ту слева. Ага, плоскую. 

Лени возвращается. Подает Марлен коробку.

А теперь закрой глаза!
Лени. С какой стати мне закрывать глаза? Я же твой режиссер.
Марлен. Сюрприз. Откроешь глаза, когда я буду готова. Ну, давай! Закрой глаза! 

Лени закрывает глаза рукой. Марлен открывает первую коробку. 
Извлекает цилиндр. Напевает "Песню о фраке " из "Белокурой Венеры ". 
Возвращается к гримировальному столику.

Лени. Ну, долго еще? Я нервничаю, когда ничего не вижу.
Марлен. Минутку, еще одну минутку. Сейчас закончу. (Влезает во фрак, извлеченный из второй коробки, и надевает цилиндр.) 
Лени (смотрит сквозь пальцы. Ошеломленно отводит руку от глаз). Марлен, чем ты занимаешься?
Марлен (собираясь надеть брюки). Я же сказала тебе, смотреть, лишь когда я скажу. Лени (все еще недоумевая). Фрак-то зачем? 
Марлен. Вот тебе твоя героическая женщина в мужских доспехах. Лучше не бывает. Лени. Нет... это... как бы тебе объяснить... трудная задача, если ты сама не понимаешь... видишь ли, проблему мужчины и женщины я толкую совсем иначе. Потому что... попробую так объяснить... изначально, в раю, не было ни мужчин, ни женщин, то есть мужчины и женщины, конечно, были, но еще понятия не имели, что представляют собой различные существа. И в мыслях, и в поступках мужчины и женщины были одинаковы. Вместе ходили на охоту, вместе делали себе украшения, вместе плясали на праздниках. Словом, были добрыми товарищами. Но потом настал ужасный день, когда женщины проснулись и вдруг увидели, что мужчины стоят и смотрят на них совершенно другими, налитыми кровью глазами, и женщины почуяли какую-то перемену и начали хлопать ресницами да строить глазки, соблазняя мужчин. В тот миг, когда первый мужчина совокупился с первой женщиной, полы разъединились. Понимаешь? Без секса никогда бы не было мужчин и женщин. 
Марлен (смеясь). Пожалуй, что так. 
Лени. И с того дня все человечество осексуалилось. Но тоска, тоска по прежнему равенству, по изначальной сущности никогда не угасала.
Марлен (задумчиво смотрит в зеркало, постукивает пальцем по цилиндру). Вот изначальная сущность.
Лени. Штернберг тогда очень точно это уловил. "Лени, — сказал он мне, — Лени, ты полная противоположность Марлен, вы обе - необыкновенные создания, но совершенно противоположны. Марлен — эротический сфинкс. Ты же — асексуальное дитя природы".
Марлен. Да-да. Он был хитрец, мой Йо, большой хитрец. Не спи ни с кем или спи со всеми. Результат один и тот же. 
Лени. Нет, нет, нет. Как раз не один и тот же. Вот почему Пентесилею во фраке играть нельзя. Мужской маскарад — выражение тоски женщины-декадентки, ее путь к тому, чтобы вновь стать мужчино-женщиной. А Пентесилея наивна и целомудренна. Она понятия не имеет, что значит быть женщиной. И потому женщина в ней не нуждается в маскараде. Понимаешь? Пентесилея не двупола, а вообще беспола.
Марлен. Как? Беспола? Совсем-совсем? Ты что же, хочешь сделать из своей греческой богини этакий Kitchenfloor на немецкий манер? 
Лени. Kitchenfloor?
Марлен. Ну да, идеальную немецкую женщину: растоптанную, безгласную, надраенную.
Лени. Ради Бога, Марлен. Нашла время насмехаться над идеальной немецкой женщиной. (Лукаво.) Кстати, ты знаешь, что "Белокурая Венера" была одним из любимых фильмов Геббельса? Очень ему нравилось, как Штернберг превращает тебя, красотку из ночного клуба, в сумасшедшую мать. 
Марлен (возмущенно). Я всегда стояла по другую сторону баррикады.
Лени. Еще бы. В фартуке, с корытом, с детскими пеленками...
Марлен. Ты мерзкая старая нацистка! (Грозно идет к Лени.)
Лени. Зато мерзкая старая нацистка за всю свою жизнь не бросила ни одного ребенка, не бегала ни за одним мужчиной и предпочла бы смонтировать сто метров пленки, чем почистить одну-единственную луковицу (Хватает Марлен за воротник.) А теперь отвечай: кто из нас двоих был идеальной немецкой женщиной? Ты или я?
Марлен (пыхтит). Я... я была замужем за евреем.
Лени (отпуская Марлен с преувеличенным смущением). О, прости. Как я могла забыть об этом великом антифашистском деянии. Извини. Беру обратно все свои слова... Будем друзьями. (Протягивает Марлен руку.)
Марлен. Да пошла ты! Мне незачем оправдываться в том, что я сделала. То, что я делала, в оправданиях не нуждается. Я была стойкой, когда Геббельс прислал своего адъютанта и велел мне передать, что фюрер собственноручно раскатает красную дорожку через весь Берлин, если очаровательная Марлен Дитрих вернется домой в рейх. (Смеется.) "Передайте вашему фюреру, что очаровательная Марлен Дитрих сердечно благодарит, — сказала я адъютанту, — очаровательная Марлен Дитрих с удовольствием вернется в Германию. Но только вместе с мужем".
Лени. Знаешь, со мной было так же. Прежде чем я сама начала снимать фильмы, Штернберг хотел взять меня в Америку. "Лени, -сказал он мне, — едем со мной в Голливуд. Я сделаю звездой и Марлен Дитрих, и тебя. Как актрису тебя вообще еще не открыли". Я тогда не смогла поехать с ним, меня удерживала в Германии любовь к мужчине. 
Марлен. Йо хотел тебя взять в Голливуд? Не верю, ни единому слову не верю. 
Лени. Но это правда. Когда вы снимали "Голубого ангела". Он не один месяц меня обхаживал. Прислал огромный букет ландышей. С вот этой карточкой: ''Дуду от Йо". Он меня называл Дуду! Мне всегда было неловко, когда в меня влюблялся мужчина, чью любовь я...
Марлен. Не греши перед Йо. Йо не был в тебя влюблен. Никогда! 
Лени. Нет, был! И хотел сделать меня звездой... Но я любила другого, и моя судьба обернулась...
Марлен. Я не намерена слушать этот бред. Йо любил меня, и только меня. Не свою маленькую жену-умору, не проститутку из Сингапура, и уж тем более не тебя. Забирай свое барахло и катись отсюда. 
Лени (слегка смущенно). Не могу, Марлен. Мы же снимаем фильм. 
Марлен. Ах, кончай пудрить мне мозги. Это же все вздор.
Лени (серьезно). Нет, этот фильм никакой не вздор. А единственное, что могло бы вновь наполнить смыслом мою жизнь. Единственное и последнее. Пятьдесят лет они меня бойкотируют, пятьдесят лет не дают в руки камеру. Они лишили меня всего. Лучше бы сразу расстрел. Смерть была бы куда более мягким наказанием, чем жизнь и запрет снимать кино. Такая жизнь хуже смерти. 
Марлен. Вали отсюда. 
Лени. Пожалуйста, Марлен. Ты мне нужна. Без тебя ничего не выйдет. Я... я тебе не все рассказала. (Едва слышно.) Они дадут деньги на фильм, только если ты будешь играть главную роль.
Марлен (внезапно отрезвев). Что? 
Лени. Деньги на фильм дадут, только если ты будешь играть главную роль. 
Марлен (смеясь). Увы, дорогая Ленхен, боюсь, мировая история снова крепко тебя одурачила.
Лени. Нет. Мы сумеем. Мы обе сумеем, стоит тебе захотеть. Мы покажем миру, что он списал нас несправедливо. Меня. И тебя. Что несправедливо выкинуть меня на свалку. И несправедливо гноить тебя в этом чулане. Нам еще не конец. Наше время только начинается. Миру не позволительно выбрасывать за борт таких женщин, как мы с тобой. Марлен (снова ложится в кровать). С ума сошла, бедняга. Пентесилею я бы для тебя в крайнем случае сделала. Но справку о реабилитации — нет.
Лени (гордо). Я в такой справке не нуждаюсь. Американцы меня тогда допрашивали месяцами. Перерыли каждый сантиметр моей биографии и не обнаружили ни одного коричневого пятнышка! Попутчица — вот все, что они могли на меня навесить. Попутчица. Больше ничего.
Марлен. Лени, ночной горшок. Быстро, быстро, быстро.

Лени подает Марлен ночной горшок.

(Облегченно.) Слово "попутчица" тотчас действует мне на пузырь.
Лени. Я не делала ничего такого, чего бы не делала любая другая женщина с моими талантами. Я никого не оскорбила, никого не оклеветала, никого не казнила. "Лишь красоте я посвятила жизнь, искусству верность я в любви хранила". Это мое единственное преступление.
Марлен. Лени, вынеси горшок. 
Лени. Что-что?
Марлен. Лени, вынеси горшок! Ты вроде бы хочешь со мной работать. Тогда не худо привыкнуть и к этому. (Подает ей ночной горшок.)
Лени. Марлен... нет... Марлен, нет... я тебя предупреждаю... с меня хватит. Хватит, в конце-то концов. В чем моя вина? Я не виновата, что родилась в этом дурацком столетии. Вот уж пятьдесят лет все так и продолжается. Пятьдесят лет вы с самодовольными рожами сидите здесь и поливаете меня своей чистенькой антифашистской мочой. Пятьдесят лет мажете меня своим дерьмом. А потом показываете на меня пальцем: ''Смотрите, вот она, коричневая Лени, вонючая старая нацистка. Видите, коричневая дрянь так изо всех пор и лезет". Пятьдесят лет я сижу в куче дерьма, которую навалил весь этот чертов народ. Пятьдесят лет я должна терпеть — лишь бы новая Германия не страдала животом. Я козел отпущения двадцатого века. 
Марлен. Ну-ну. Слезай-ка со своего креста... Кстати, ты вообще не козел. В лучшем случае корова. 
Лени (резко). Марлен! 
Марлен (тоном детской дразнилки). Корова, корова грехоотпущения! 
Лени. Ну, Марлен, что за ерунда. Такого слова вообще нет. Козел — это козел, корова — это корова. Так что козел отпущения женского рода не корова, а... (Заминка. Погружаясь в размышления.) Да, интересно... 
Марлен (смеется). Ха-ха. Грех... Прелестно. Козел женского рода не может быть грешником. (Смеется громче.) Лени, приди на мою грудь. Я все беру обратно. Ты козел отпущения. А я грешница. (Смеется.) Иди ко мне.

Лени с сомнением приближается к кровати.

Немецкая грешница хочет обнять немецкого козла отпущения. (Увлекает Лени в постель.) Лени, иди, позволь мне забраться на твою могучую спину.

Лени в постели на четвереньках. Марлен взбирается ей на спину.

Лени (поначалу сопротивляясь). Марлен, я... 
Марлен. Да ну тебя! Мы скачем домой, Лени, домой, в Берлин. По Унтер ден Линден, через Бранденбургские ворота, прямо в Бабельсберг. Берлинцы тысячами будут стоять вдоль улиц и орать вслед нам заученные фразы: "Марлен, убирайся домой! Подохни, Лени!" Сотни тысяч рук протянутся нам навстречу.
Лени. Да, они будут приветствовать нас так, как их научили: "Марлен, убирайся домой! Подохни, Лени!" Они попробуют оторвать нас друг от друга, но не тут-то было. Мы будем держаться вместе, неразлучные сестры.
Марлен. Люди затопчут друг друга до смерти. Они попытаются нас убить и затопчут самих себя до смерти.
Лени. Они забросают нас камнями. Тебя — коричневые, меня — красные. Но мы промчимся над ними, как видение. Прекрасные, ликующие и вовеки неприкасаемые.
Марлен (поет).
Denn ganz egal, ob rot, ob braun: 
Nichts hasst der Deutsche so wie grosse Fraun 
Лени. Мы памятники, нас не вымуштруешь... Мы сделаны из стали. А обычные люди хрупки. У нас гранит там, где у них кишки. Все человеческое нам чуждо. Мы бессмертны, потому что никогда по-настоящему не жили.
Марлен. Это наша маленькая тайна. (Падает со спины Лени на кровать. Переведя дух, начинает, вызывающе напевая, снимать фрак и расстегивать ночную сорочку.)
Wenn die beste Freundin
mit der besten Freundin,
um was einzukaufen,
um was einzukaufen...
Лени. Марлен, прекрати. Прекрати сейчас же. (Поспешно слезает с кровати.)
Марлен (невозмутимо продолжает расстегиваться и напевать).
Durch die Strassen latschen,
um sich auszuquatschen,
spricht die beste Freundin
zu der besten Freundin:
Meine beste Freundin!
Лени. Умоляю тебя, Марлен. Веди себя как следуют. Сейчас же застегнись — или я уйду.
Марлен. Лени, старая ледышка, ты когда-нибудь спала с женщиной? Хоть разок? Где-то там у меня на полке старая книга – там в точности описано, как это делается. После стольких лет там, в причинном месте, все, должно быть, снова узко... как думаешь?
Лени. Марлен, прошу тебя!
Марлен. Лени, вернись в постель!
Лени. Нет.
Марлен. Пожалуйста.
Лени. Нет.
Марлен. Обещаю, я тебя не трону. Ты же знаешь, как я ненавижу женщин. 

Лени недолго раздумывает, потом забирается к Марлен в постель.

Хочешь глоток?
Лени. Нет, спасибо. Я не выношу алкоголя. 
Марлен. Да ну? Не ломайся. Кто знает, когда еще свидимся.
Лени. Ты права. (Совершенно одурев.) Я пью кьянти!
Марлен. Жаль. У меня даже шампанского нету. Только добрый старый скотч. (Начинает петь.)
Jonny, wenn du Geburtstag hast,
bin ich bei dir zu Gast, die ganze Nacht...
Лени. Я вовсе не имею в виду, что хочу кьянти. "Я пью кьянти!" — дурацкая строчка из какой-то роли, которую я играла у Фанка. 
Марлен (сделав большие глаза). Да, ваше величество!
Лени. Я пью кьянти!
Марлен. Да, ваше величество! (Сует в руку Лени бутылку.)
Лени (отпивает большой глоток). Какая прелесть!
Марлен. Да, ваше величество! 

Обе смеются.

Лени. Господи, в каком барахле мы снимались! В самом деле пора нам сделать свой собственный фильм. 
Марлен (начинает петь). 
Nimm dich in acht vor blonden Fraun,
die haben so etwas Gewisses!

Лени подпевает.

,s ist ihnen nicht gleich anzuschaun,
aber irgend etwas isses!
(Снова поет одна.)
Ein kleines Blickgeplänkel sei erlaubt dir,
doch denke immer: Achtung vor dem Raubtier!
(Вместе.)
Nimm dich in acht vor blonden Fraun,
die haben so etwas Gewisses!

Обе смеются.

Лени. Марлен, скажи мне одну вещь. Только не ври. Поклянись, что скажешь правду. У тебя со Снежной блохой что-нибудь было? 
Марлен. Ну вот те на! (Смеется.) Снежная блоха?! Нет, клянусь тебе. 
Лени. Марлен, я должна знать. 
Марлен (все еще смеясь). Ради Бога, кто или что такое эта Снежная блоха? 
Лени. Марлен, признайся. У тебя с ним что-то было. Снежная блоха, Шнеефло, был твоим оператором в "Голубом ангеле". 
Марлен (растягивая слова). Моим оператором в "Голубом ангеле"? Но это забавно. А был ли там вообще оператор? Не помню. Я видела только камеру. Но, может быть, если он просто не вышел ростом... (Напевает.) 
Schneefloh umschwirrt mich
wie Motten das Licht...
Лени. Марлен, признайся. 
Марлен. Теперь послушай меня. Что бы у тебя там ни было с этим прыгуном, я совершенно ни при чем. Я всю жизнь придерживалась золотого правила: никогда не спи с оператором. И знаешь почему? Если утром он встанет не с той ноги, да еще с твоей постели, весь твой съемочный день пойдет насмарку.
Лени. Шнеефло был единственным мужчиной, с которым я была счастлива. 
Марлен. Фу. Счастлива. Разве такое бывает. Счастье — это для глупых фильмов. (Высыпает себе в рот пригоршню таблеток и запивает скотчем. Начиная с этой минуты, пьет все больше и больше, сознание ее все больше и больше туманится.) 
Лени. Мы всегда так хорошо понимали друг друга. У нас было настоящее единение. И он всегда шел у меня на поводу. Хотя был на семь лет старше. И ведь стоило мне на минутку отвернуться, как он мигом удрал с какой-то вертихвосткой из ночного клуба. 
Марлен. А почему тебе должно быть лучше, чем мне. Меня мужчины тоже всю жизнь обманывали.
Лени. Я же сама и помогла ему получить контракт на съемки, во время которых это случилось. Сама отправила его в венгерские степи, а три недели спустя пришло письмо: "Дорогая Лени, я тебя больше не люблю, твой Шнеефло". Все они меня обманывали. Все. Вспомнить хотя бы Отто. (Внезапный переход к интонациям девочки-подростка.) Марлен, ты помнишь Отто? Отто Фройцхайма, знаменитого теннисиста. (Хихикает.) Он был мой первый мужчина, то есть первый мужчина, который меня... 
Марлен (скептически). Лишил девственности.
Лени. Ты даже не представляешь себе, какой это был ужас. Моя лучшая подруга сказала мне тогда: "Лени, прежде всего нужно надеть красивое нижнее белье, нельзя же идти к нему в шерстяном трико". Я позаимствовала у нее черный шелковый гарнитур. 
Марлен (вспоминая о чем-то очень далеком). Да, да, да. Учитель музыки. Скрипач. В Веймаре. Даже брюки не снял. А мне он просто задрал юбку на голову. Стонал и потел... Лени. Когда получил свое, он сунул мне в руку двадцатидолларовую купюру... тогда двадцать долларов... представь себе. А потом сказал: если забеременеешь, сделаешь на эти деньги аборт.
Марлен. Свиньи. Грязные свиньи. 
Лени. В любви я всегда стремилась к экстазу. Когда сердце, разум и секс сливаются воедино. Секса без любви для меня не существовало.
Марлен. Я никогда не относилась к сексу всерьез. Любовь, любовь, любовь! Нелепые ужимки. Но если они настаивают, приходится участвовать. Верно? (Поет.) 
Man lebt in einer grossen Stadt
und ist doch so allein!
Der Mann, nach dem man Sehnsucht hat,
scheint noch nicht da zu sein...
Лени (после небольшой паузы). Марлен, помнишь, мы жили с тобой в одном доме? Марлен. Нет, а где? 
Лени. В Берлине, на Бисмаркштрассе. 
Марлен. Бисмаркштрассе? Я никогда не жила на Бисмаркштрассе. 
Лени. Ну, как же, а во Фриденау. 
Марлен. Фриденау, но это была не... Нет, нет. Гинденбург. Это была Гинденбургштрассе.
Лени. Бисмарк, Гинденбург — не все ли равно. Политика никогда меня не интересовала. И вообще: что может быть скучнее фактов?
Марлен (зевает). Ничего. 
Лени. Вот чем хороша старость. С каждым годом ты все дальше от фактов. В конце концов они превращаются в черные точки на горизонте.
Марлен. Муравьиный помет. 
Лени. Над тем, что происходит в жизни, мы не властны. Но мы властны определять, что случилось в нашей жизни. 
Марлен. Год от года все больше. 
Лени. Это преимущество смерти в преклонном возрасте.

Пауза.

Марлен (сонным голосом). Кто-то недавно утверждал, что у меня была сестра. Не припомню кто.
Лени. Марлен, мы снимаем наш фильм.
Марлен. Да.
Лени. Наша жизнь еще раз обновится до основания.
Марлен. Да.
Лени. Мы создадим произведение, какое никому другому не создать.
Марлен. Господи, у меня ведь вправду была сестра.
Лени. Марлен, я люблю тебя.
Марлен. Сестричка. (Падает навзничь.)
Лени (ласково отводит прядь с лица Марлен. Укрывает ее).
О силы неба, как мы, люди, бренны!
Как гордо та, кто здесь лежит, стояла
Еще недавно на вершине жизни!
Она цвела — поэтому и пала:
Сломить не может буря дуб иссохший,
Но с громом молодой и крепкий валит,
Его за крону пышную схватив.
(Слезает с кровати. Начинает разбирать камеру.)

На этот раз должно получиться. Пятьдесят лет не могут пройти даром. Пятьдесят лет сплошного разочарования. Годы, когда я валялась лицом в грязи. Когда все шло мимо меня. Но я не утратила надежды. Какой смысл жить в мире, где мне не позволяют снимать кино? Жизнь и мир оправданы лишь как эстетический феномен. (Снова оборачивается к кровати.) Марлен, Марлен. Нам надо идти. Вставай. Ты поедешь со мной. Продюсеры в Берлине ждут нас. (Трясет неподвижную Марлен.) Марлен, проснись! Пожалуйста! (Трясет сильнее.) Ты не можешь так поступить со мной! Пожалуйста! (Опускается на грудь Марлен. Рыдает. По-прежнему обнимает Марлен.) Марлен, вставай, пора ехать. Тебе не придется идти, если ты не хочешь. Я понесу тебя на руках. (Поднимает Марлен, с трудом взваливает ее на плечо.) Красота — спасенье в испытаниях, которые нас ожидают. (Пошатываясь идет с Марлен к выходу.)

	Занавес